Чем опасно морализаторство в политических и социальных вопросах? В формате, большем, чем семья, понятия типа «благо», «справедливость», «добро», «порядочность», «честность» становятся настолько неопределенными, что неизбежно оказываются готовыми инструментами для манипуляций. Прямо противоположные силы могут одинаково успешно прикрывать ими свой интерес. Поэтому даже самое малое морализаторство должно настораживать – почему нет прямой заявки на конкретный интерес и необходимость его отстаивать? Какой политический смысл и чьи реальные интересы приходится прятать за фасадом добродетели?

Например, утверждение о том, что открытые конфликты больших сообществ разрушительны и опасны, а мир и спокойствие – это абсолютные ценности. Но что значит «мир»? Согласие слабых на гегемонию сильных и свою уязвимость. Мир между теми, кто мало-помалу теряет свой статус и свои возможности, и теми, к кому этот статус и возможности переходят.

В советское время, в 60-70-е, действительно, национальные счеты, казалось, ушли в прошлое. Эйфория от того, что нет больше войны, нет массовых репрессий и все, наверное, пойдет к лучшему на какое-то время установила дружеские отношения между «обычными людьми», «детьми разных народов», которые не желали заморачиваться ни прошлым, ни далеким будущим, хотели в зависимости от поколений делиться сплетнями, пить пиво, травить анекдоты или слушать вместе Beatles, а потом Deep Purple, покупать с рук джинсы, сигареты Marlboro и модную косметику.

Но параллельно с этим работали советские механизмы – тише и медленнее, чем раньше, но так же постоянно. Эти механизмы производили, например, ассимиляцию, особенно жестко в отношении украинцев и белорусов. Или все перераспределяли в больших многоэтничных городах в пользу соответствующей титульной советской нации, прежде всего в лице ее номенклатурного слоя. Или перенаправляли часть финансовых потоков от центральной России в южные республики, где коррупционеры легко могли отстегивать московским чиновникам их долю. А с другой стороны все активнее исподволь подпитывали в русских великодержавные настроения. И так далее. Соответственно под завесой всей этой «дружбы» общий ландшафт неуклонно менялся. Кому-то постепенно становилось все хуже и хуже не всегда в абсолютном, но во всяком случае в относительном отношении.

И все те, кому добрые и человечные отношения на горизонтальном уровне не позволяли увидеть большие и медленные процессы по ту сторону занавеса в какой-то момент сильно пожалели.

Морализаторство в политике основано на смехотворном предположении, что виной всему не конфликтующие интересы, не системные недостатки, но пороки конкретных людей. На самом деле в политике достойны осуждения не агрессия, не колониализм, не ассимиляция, не коррупция власть предержащих – это совершенно естественные явления. Достойно осуждения нежелание активно бороться, противостоять всему этому. Бороться не во имя абстрактного «добра», а ради конкретных коллективных интересов. Такое нежелание опять же прикрывают какими-то моральными соображениями. Например, желанием, не важно искренним или нет, не навредить «простым людям», не подставить их под удар. Но политическая сила подставляет людей не вследствие аморальности «членов партии», а вследствие их политической недееспособности неумения управлять рисками. Большинство людей с безукоризненной личной моралью даже неспособны представить себе действия политического противника, поэтому именно они в ходе конфликта с наибольшей вероятностью могут допустить в политике фатальные ошибки.

Личная мораль – это одно, политическая ответственность – совершенно другое.

Несколько цитат из Бориса Капустина, который анализирует Макиавелли:

«Личная выгода» Содерини – сохранение собственной моральной безупречности, отказ нанести превентивный удар по затаившимся сторонникам Медичи, готовившим – по имевшейся информации – падение республики. Моральные и даже правовые доводы Содернини против нанесения превентивного удара Макиавелли признает «умными и честными» Но они игнорируют различия между частной и политической жизнью и потому – в рамках последней – оборачиваются аморальным эгоизмом. Содерини сохраняет свою моральную чистоту за счет других – тех республиканцев, кто погиб, был изгнан, лишился имущества при и после реставрации Медичи. Платой за моральную чистоту Содерини стала «гибель отечества».

В этом – великое различие частной и политической морали. Этика долга прекрасна в той мере, в какой за все последствия исполнения долга платит тот и только тот, кто долгу повинуется. (…) Собственные страдания Содерини, вызванные его верностью моральному долгу, абсолютно ничего здесь не меняют: за его мораль все равно платят те, кто не имеет никаких обязательств что-либо платить, тем более – за удовлетворение его моральных амбиций».

(...)

«Поскольку князья – лишь исполнители функции, то любая их оценка целиком определяется характером ситуации, функцией которой данный князь является. По словам Макиавелли, вопрос «соответствует ли их поведение времени или нет» - важнейший для определения того, хорош или плох данный князь. Борджа с его злодействами «милостив» в низвергнутой в «войну всех против всех» Романье. Но тот же Борджа, вероятно, оказался бы «врагом общества», скажем в благоустроенной (по мнению Макиавелли) Франции. Антиаприоризм, сугубая контекстуальность – следующая черта политической морали, отличающая ее от частной».

(...)

«Должное у него (Макиавелли. – К.А.) есть возможность, коренящаяся в действительности, поскольку оно служит руководством для деятельной воли (отсюда – заключительная глава «Государя» в виде воззвания об освобождении Италии). В этом, заключает Грамши, состоит противоположность между двумя формами долженствования: абстрактной (моралистической) и реалистической (у Макиавелли). (…) Итак, понимание должного как возможности, создаваемой и реализуемой деятельной волей и представляющейся «благом» в народной перспективе, есть следующая характерная черта политической морали, отличающая ее от частной».

Карен Агекян